Голова осталась в руке боевика. Он держал ее за волосы, высоко подняв вверх, и ухмылялся. Лицо на отсеченной голове еще не было мертвым, оно было розовым, почти живым, казалось, что оно еще гримасничает, еще пытается закричать.

- Нате, держите.

Боевик размахнулся и бросил голову в сторону блокпоста. Она ударилась о землю, прокатилась несколько десятков сантиметров, пачкая траву красным, и замерла. На боку. На щеке.

- Если вы не сдадитесь, так будет с каждым! - крикнул боевик, отступая за Русакова.

Возможно, если бы лейтенант не был ранен, он смог противостоять охватившему всех ужасу. Но он был ранен, он был под плащ-палаткой, и ему было все равно.

- Скажи им, Сахитов, скажи. Скажи, что мы согласны! пробормотал кто-то, озвучивая общую мысль. - Скажи...

Сахитов ничего не сказал. Он не мог ничего сказать - у него спазмом перехватило горло. Он кивнул. И опасаясь, что его не поймут, закивал часто и быстро.

Блокпост сдался.

Боевики собрали оружие и боеприпасы, притащили на плащ-палатке лейтенанта.

- Он командир?

Солдаты кивнули.

- Хороший у вас командир. Лучше своих бойцов.

Лейтенант открыл глаза, увидел рядом бородатых боевиков с автоматами. И совершенно не испугался. У него не оставалось сил на страх.

Он открыл глаза и тут же закрыл их.

Его не стали мучить. К нему проявили милосердие. В единственно возможной на войне форме. Один из боевиков приложил к голове лейтенанта дуло автомата и нажал на спусковой крючок. Голова лейтенанта дернулась в сторону, и его не стало. Где-то там, на Тамбовщине, осталась его беременная жена, которая, возможно, очень быстро найдет себе другого мужа, который воспитает его ребенка. Но лейтенанту до этого уже не было никакого дела.

Пленников построили в две шеренги.

- Там кто был? - спросил командир боевиков, показывая куда-то влево.